chicks
Главная |  Новости |  Помощь |  Контакты

Хроники Гагар. Книга I. Песни мертвого человека. Часть I. Старик и рыжая


Утопический постапокалиптический мелодраматический роман-сказка для взрослых с фрагментами военных приключений. (строго 18+)

Господь отправил в Геенну ядерно-огненную или в самые секретные и комфортабельные бункеры глубокого залегания большинство реальных врагов и власть предержащих России. 

«Иваны, родства непомнящие», кажется, опять получили шанс отстроить Русь своей мечты.

Действие романа происходит в Москве в окрестностях Площади Гагарина, Воробьевых гор и Хамовников. Люди, встретившие апокалипсис на станции метро "Ленинский проспект", обживают сооружения ТТК и близлежащие окрестности. 

Сталкер-старик Александр Иванович Хазов (Хаз/Пхото), являющийся одним из отцов-основателей Гагаринской агломерации, 22 года активно участвует в создании на отдельно взятой независимой станции справедливого общества, избегая эксцессов исполнителей, погубивших СССР и РФ, уходя от крупных вооруженных конфликтов, выскальзывая из губительных объятий прочих станций и опасных персон.

Противники засылают в его стан шпионов и диверсантов, в том числе дочь и сына, проданных им 18 и 20 лет назад усыновителям. Хазов с помощью жены и соратников перевербовывает своих детей. В процессе нескольких учебных и боевых операций он умудряется своими знаниями, талантом руководителя и отвагой заслужить уважение наследников, а с помощью старых песен и сталкерских баек учит их своим взглядам на жизнь, русские культуру и историю, пытается оправдать свои действия и решения, вымолить прощение за трудное детство.

Пролог

     Что-то пошло не так.

     Или таков был план? 

     Десять минут. Десяти минут ему не хватило...

     Если бы сумка не "зазвенела" на Добрынинской... Если бы не "бдительные" менты-полицмены, чтоб они были здоровы... Если бы его вагон оказался на «Ленинском» на десять минут раньше... 

     Он бы выскользнул из южного выхода нелюбимой, но ближайшей к дому станции метро, доковылял бы до Юрки-железяки, но уже не успел бы свернуть на родную улицу... Световой импульс обратил бы его тушку и баул, под завязку забитый армейским хабаром, прикупленным по случаю в российской глубинке у отставного прапора, в тень на асфальте. Взрывная волна смела бы его прах к отчему дому, а на обратном пути развеяла бы над руинами Площади Гагарина, выкорчеванными растениями и рассыпавшимися павильончиками Нескучного сада...

     Но сумка «зазвенела», на Ленинский он приехал за пять минут до закрытия гермы, да еще и застрял в вагоне на пару минут…

     А наверху что-то пошло не так.

     Натовцы налажали? Вояки проявили профессионализм? Неважно. Главное, что Москва, обратившись в обожженный радиацией ад, не уподобилась большой стеклянной тарелке от Кремля до МКАДа, а он схоронился в склепе, известном ранее как московское метро.

     Cхоронился? Нет, не схоронился, а застрял, схлопотал пожизненный срок.

* * *

     Прошло двадцать два года. 


     На смену первым вертухаям — радиации и «дикарям» — пришли ужасный климат и мутанты. 


     «Дикари» — обезумевшие от голода и предсмертных мучений, ослепленные, облученные, оглушенные, потерянные люди, встретившие апокалипсис на поверхности, в подвалах, переходах или небольших устаревших и необустроенных убежищах. 


     «Дикари» — простой и хлесткий ярлык, дистанцирующий, возвышающий подземных над поверхностными, облегчающий муки совести после отстрелов и зачисток и так вымирающих конкурентов в борьбе за еду и снаряжение. Можно подумать, что счастливчики, осевшие в метро, сохранили больше примет цивилизации. Деньги и даже золото утратили ценность, силу, власть. Любовь, совесть и честь стали роскошью. Востребованы лишь инстинкты, рефлексы, быстрота реакции и стволы с патронами, особо ценны выносливость и стойкость, интуиция и пространственная ориентация не на плоскости, а в объеме, в трех измерениях, стало важно учитывать, чувствовать, нет, не только привычную на поверхности высоту, а глубину. Сбрось верхнего, спихни ближнего, подомни нижнего. C'est La Vie.


     Мусорный ветер мел круглые сутки по растрескавшимся и облупившимся проспектам, улицам и переулкам зараженные мусор, прах, пепел, частички асфальта, бетона, грунта, кирпича, штукатурки. Солнце выжигало, дожди вымывали, снега заносили, морозы выстуживали, мутанты прогрессировали, расширяя ареалы охоты и меню, а человеки… 


     А человеки цеплялись за жизнь.


* * *
     Потихоньку быт наладился. Старику, теперь уже старику (доживал седьмой десяток), опять свезло. Он же встретил апокалипсис дома, на малой родине, родные стены помогли, укрыли, дали воду, еду, оружие, транспорт и новое ремесло, верных друзей и даже жену. 


     Хороший дом, любящая жена, верные друзья, что еще надо, чтобы встретить старость?


     Рядом не было детей. 


     На «Гагаринской» совсем не было детей. 


* * *
     Станция «Ленинский проспект» — сердце «Гагаринской», пуповина, связывающая с метро, в ХХ-ом веке была далеко не лучшим местом, чтобы укрываться от радиации. Ущербная хрущебная сороконожка длиной сто шестьдесят метров, заглубленная всего на полтора десятка метров, к тому же над ней располагался глубокий овраг, по которому проходили рельсы МКЖД, а прямо за южным выходом расстилался еще один большой овраг, таким образом, ни значительная часть платформы, ни несколько сотен метров туннелей, уходящих на юг в сторону «Академической», не имели даже столь ничтожной защиты от проникающей радиации, как десять-пятнадцать метров грунта, а радиационный фон мог легко превысить предельно допустимый уровень. 


     К счастью к началу XXI века Площадь Гагарина пересекло Третье транспортное кольцо. Его бетонные конструкции образовали два автомобильных туннеля площадью около 20000 квадратных метров каждый, железнодорожный туннель — 11000 квадратных метров, подземные гаражи — около 70000 квадратных метров, а главное они накрыли станцию толстыми слоями бетона. К сожалению, в момент апокалипсиса никто не удосужился загерметизировать ни автомобильные, ни железнодорожный туннели, и потребовались значительные усилия и жертвы, а главное годы, чтобы прекратить поступление в них зараженного воздуха и содержащихся в нем зараженных частиц грунта, пыли и мусора, потом провести дезактивацию и дегазацию.


     Овраг же за южным выходом станции постепенно заполнился студнем — самым страшным и коварным врагом людей, неизвестно откуда появляющимся и куда исчезающим. Его нельзя застрелить, взорвать, отравить, рассечь клинком, выжечь огнем, обладая самыми опасными свойствами жидкостей, под которые часто маскируется, студень представляет собой живой, кажется, разумный организм, состоящий сплошь из киселеподобного желудочного сока, напоминающий желудок без видимых оболочки и связи с другими органами, соприкосновение с ним вызывает такие поражения кожи, которых не бывает даже от плавиковой кислоты. Но наблюдения показали, что он, с легкость разъедающий металлы и любую органику, в том числе резину и пластик, не может проникнуть ни через грунт, ни бетон, ни кирпич, ни асфальт, то есть им можно управлять с помощью дамб, насыпей, запруд и каналов, при этом старательно и активно поглощает радиацию, создает непробиваемый защитный слой, дезактивируя близлежащие окрестности.


     Таким образом, через восемь лет после апокалипсиса маленькая слабозащищенная станция (площадью около 1500 квадратных метров) получила довольно внушительную бетонно-воздушную герметично закупоренную подушку безопасности сверху и кисельно-болотистый щит для южных туннелей, что позволило нормализовать радиационный фон, и дало людям шанс освоить громадный лабиринт помещений ТТК и МКЖД (более 120000 квадратных метров), чем укрывшиеся там люди и воспользовались, создав Гагаринскую агломерацию.


     Но было поздно. Первые попытки аборигенов Гагаринской обзавестись потомством заканчивались плачевно. Многих сразило бесплодие, нередки были выкидыши. Участь же «счастливчиков», удачно зачавших и выносивших детей, была не более завидной, часто роженицы умирали, производили на свет мутантов или бесформенные куски мяса. Повивальные бабки неустанно молились, чтобы уродливые новорожденные не открыли глаза и не подали голос, а порой и придушивали подобных младенцев, но даже с виду здоровые дети не приносили родителям радости, чахли на глазах и умирали, не дожив до пяти лет. Многие родители сходили с ума, отчаивались, вешались, рушились семьи, в надежде на лучшую долю организованными группами или поодиночке покидали станцию.


     Старик вывернулся и из этих жерновов судьбы. Не смотря на уже тогда преклонный возраст (полтинник был на носу), сталкерский удел и высокий фон на станции, он не потерял способности зачать здорового ребенка, даже с голодухи и от безысходности приторговывал этим своим даром, в результате чего не знал достоверно, сколько у него детей. 


     Его жена рожала трижды, вынашивая детей на более чистых и защищенных станциях, но и она не знала точно, сколько детей родила, так как, благодаря физиологическим особенностям или стараниям врачей, которые приторговывали здоровенькими малышами, во время родов теряла сознание. Трюк был хорошо отработан. Если рождалось больше одного младенца, то у роженицы еще был шанс унести из роддома хоть одного своего ребенка, но нередки были подмены, а иногда могли подсунуть и чужой трупик. Возможность же контролировать перемещение врачей и другого медперсонала у дверей родильной палаты при первых родах, а тем паче присутствие на вторых стоило старику больших денег, но обстоятельства сложились так, что ни один из детей так и не попал на родную станцию. Во время третьих родов старик вообще никак не мог оказаться рядом с женой, в результате катастрофы у МГУ он балансировал между жизнью и смертью в полном беспамятстве с почти стопроцентными лучевыми ожогами тела и конечностей без какой-либо эффективной помощи на самой грязной шконке в самом глухом углу госпиталя на Спортивной, жена же, родив двух девочек и оставив их на попечение госпиталя, отправилась искать его по лабиринтам метро, но одна из врачих похитила младших дочерей и скрылась в неизвестном направлении.

     В результате, произведя на свет двух сыновей и пять дочерей, старик имел достоверную информацию лишь о трех своих законно- и естественно-рожденных детях, следы же остальных отыскать пока не удалось, что уж говорить о байстрюках и суррогатных отпрысках, если даже старшую дочь, которую жене удалось понянчить и покормить грудью пару месяцев, пришлось отдать на удочерение…

     Вот с таким грузом старик и жил последние двадцать лет своей жизни.

1. Старик и рыжая

— Па, па, проснись! Наша станция!


Двенадцатилетняя худенькая рыжая остроносая девочка тормошила его в вагоне метро, въехавшего на «Ленинский проспект», старик попытался открыть глаза, но тут его кто-то потряс за плечо…


— Папа, проснись! Я пришла!


Восемнадцатилетняя копия жены, но не голубоглазая загорелая блондинка, а белолицая рыжуля с зелено-голубыми глазами его матери стояла посреди родной комнаты, ноябрь, но в распахнутые от стены до стены окна дул майский теплый ветер, шелестели молодые листья дерева, доросшего до седьмого этажа, а за деревом расстилалась Москва. Шикарный вид с Воробьевых гор. Казалось, что свет близкого к закату солнца льется с волос дочери, прогревает застывшие за двадцать два года в подземелье суставы. Как он соскучился по этому солнечному теплу. 


Ткань юбки и гимнастерки игриво прогибалась под струями воздуха, обрисовывая точеную фигурку девушки, та протянула к старику сильные молодые руки…


— Па! Праздник сегодня!


Старик потянулся к дочери, попытался встать с дивана… и застонал от пронзившей колено боли…


1.1. Старик

…Он очнулся, едва не упав со стула. 


Тесный предбанник служебного помещения в туннеле, облупленный бетон влажно-стылых стен, по монитору сэйвскрин гоняет эмблему Гагар, только что закончивший печать принтер призывно помигивает лампочками: «… хозяин, подкинь работенки, пока я не остыл». Старик собрал отпечатанные листы, бегло просмотрел, свернул в трубку и запихал в герметичный тубус.


— Фиг тебе, — проворчал старик, сунул дулю к панели принтера, выключая. — Убаюкал, зараза.


Он привык, что дочка забегала в его сны, обычно это случалось в день ее рождения или на Новый год, в другие дни это было сигналом приближающейся болезни или беды. Но сегодня был перебор, сон во сне и две дочки, взрослой-то она не снилась ему никогда. Хотя, сколько там осталось до ее восемнадцатилетия? Месяц и восемь дней. Тридцать восемь последних дней детства.


— Где ты бродишь, мой отважный Лисьонок?


Старик почесал бороду, пора было ее скосить и постричься, да и усы подровнять не грех, но что-то не давало… 


Потер увлажнившиеся глаза. Глянул на часы, обед на носу, пора в харчевню, не стоит беспокоить жену, а хромать-то еще по шпалам триста метров с гаком. Старые суставы в сыром и холодном подземелье многим в метро отравляли жизнь, вот и его натруженное и много раз травмированное правое колено ставило палки в колеса лихой когда-то колесницы. 


— Пора, пора, парам-па-па. — Пропел внутренний голос, грустно как-то пропел.


Выключил монитор и компьютер. Начал проверяться. «Стечкины» на месте, один в кобуре у правого бедра, второй в левом кармане жилета. Сдвинул тубус на край стола. Подобрал с пола упавшую «палку-выручалку», поставил в угол поближе к двери. Покряхтывая, встал со стула. Поверх станционных куртки и жилета напялил туннельные брезентовый плащ и «боевой» жилет. Вставил в левое ухо наушник «слухача». Надвинул очки, натянул «намордник», в последнем особой нужды не было, но не хотелось полдня сплевывать шерсть от башлыка. Накинул поверх вязаной шапки и обмотал вокруг шеи и лица меховой башлык. Повесил на левое плечо тубус с отпечатанным материалом. Подхватил «палку-выручалку».


— С Богом! — прошептал себе поднос, крестясь, открыл внутреннюю дверь шлюза, огляделся напоследок, выключил свет, зашел внутрь и запер проход в «лабораторию». Жутко захотелось курить. Придется терпеть до дома.


Конечно, можно было сразу распахнуть наружную дверь и вывалиться в туннель, бояться некого, станция своя, с двух сторон блок-посты, а день он подгадал особый, старшими дежурят «старики», если что, то прикроют, молодым глазки отведут, чтобы никто не заметил, откуда старик вышел, но привычка старого крыса заметать след и маскировать пути в свои норы никому еще не навредила. Старик беззвучно открыл замок и легонько толкнул замаскированную под обычный тюбинг внешнюю дверь, просунул микрофон «слухача», застыл, прислушиваясь. 


Даже в дозоре можешь не встретить врага.
Это не горе, если болит нога.
Ветры туннелей многим скрипят, многим поют:
Кто вы такие – вас здесь не ждут!
Но пандус! Сорвало пандус!
Каюсь! Каюсь, каюсь!

Пришли на ум покоцанные строчки Владимира Семеныча. 


Тревожно. 


Сон что ли навеял? Глупый сон. Но почему он не прошептал привычное: «Сон дурной, пройди стороной»? Просто он давно мечтал, жаждал, чтобы старшая дочка вошла в дверь станционной сталкерской харчевни или его «норы» и с порога произнесла: «Папа, проснись! Я пришла!» По щеке потекла одинокая стариковская слеза, размазалась по герметичной плотно прилегающей к лицу оправе очков.


День, в общем-то, был обычный, правда, седьмое ноября. Старик так и не отвык праздновать День Великой Октябрьской Социалистической революции, нет, не праздновать, уже давно он в этот день не праздновал, а поминал былое-хорошее, что случалось раньше ежегодно, когда были живы родители, когда был СССР. И поперся же он в праздник работать!


«Слухач» доносил, усиливая, будничные звуки станции, а туннельный сквозняк предобеденные ароматы. Рабочие разбрелись по цехам, вынесенным в соседние бетонные помещения, пристроенным к Третьему транспортному кольцу. На станции шебуршились только поварихи, проститутки да солдаты и офицеры комендантской роты. На кордоне у южного туннеля курили и травили байки даже наблюдатели. «Пора порадовать салаг клизмой с перцем и горчицей, а для унтеров еще и скипидару с пургеном не стоит жалеть», — отметил для себя старик. На севере вроде службу несли, но… 


Но глаза молодым не отвели, хотя сигнал об этом должен был уйти минут пять назад. Больше того на ближнем к платформе блок-посту зарождалась нездоровая активность, дежурные рвали друг у друга из рук бинокли и пялились на дальний блок-пост, еще и прожектора врубили на полную. Старик тихонько направил «слухача» в сторону Шаболовской, наушник наполнился обрывками завершавшегося делового разговора, умеренно-сальных шуток и девичьего смеха.


Вот тебе, бабушка, и… Откуда здесь девица?


Позволить себе роскошь шляться в одиночку по местным туннелям могло лишь ограниченное число избранных: опытные сталкеры-одиночки да несколько аборигенов, даже комендантские ходили группами не меньше трех человек, а челноки, певуны и прочие сбивались в шестерки или дюжины. Из местных ходить в одиночку, кроме самого старика, отваживались только Лис, Кыса, Бурый да Настя, первые с вечера усвистали в Полис и должны были вернуться к концу обеда, Настя же впахивала на кухне и не могла отлучиться до окончания ужина. 


Но по туннелю кто-то шел. Шел очень красиво. Шагавшая, а это однозначно была девушка, скорее всего спортивная и очень стройная, ступала на переднюю часть стопы, почти не касаясь каблуками земли, в смысле шпал. Так в этих краях ходила только жена старика, но уже лет десять та не заходила в туннели и не носила каблуков, нет, по их «норе» она иногда под настроение гарцевала в чем-нибудь модельном на шпильке, но по станции ходила исключительно в угах, кроссовках, унтах, валенках либо в форменных берцах.


Старик стряхнул накатившее оцепенение и раздраженно прижал кнопку сигнала. На блок-постах даже не пошевелились. Пришлось повторить два-три раза. Наконец «старики» спохватились, вырубили прожекторы, уткнули «молодых» носами в работу, не давая зыркать по сторонам. Тьма затопила туннель. Одинокая путница на минутку притормозила, считанных метров не дойдя до скрывавшей старика потайной двери, дала глазам привыкнуть к темноте, зашарила по карманам, извлекая фонарик, и зашагала вперед.


Сквозь узкую щель старик разглядел высокую, не ниже метр семьдесят, стройную фигурку, закутанную с головы до пят в офицерскую явно с мужского широкого плеча плащ-палатку, под которой угадывался рюкзак десантника, а из-под пол выглядывали только союзки и каблучки очень добротных хромовых сапог. И стоило свет палить? Что-нибудь еще разглядеть было невозможно. Девушка, удаляясь, легко и элегантно вышагивала к платформе, вышагивала именно так, как старик услышал, походкой человека, имеющего значительную хореографическую подготовку, походкой его жены.


Дела-с! Когда он последний раз бегал за девушками? А за троллейбусом или трамваем? Никогда. Но сейчас старик заторопился, забыв про больное колено и давление, почему-то он захотел догнать красотку, пока та не вошла на станцию. 


Привычка поспешать не торопясь в очередной раз выручила старика, остудила странный почти юношеский пыл и позволила соблюсти все должные правила конспирации. Аккуратненько выскользнув в потайную дверь, старик защелкнул замок и сделал три шага вперед. Посигналил условным светом фонарика, мол, свой в туннеле, нахлобучил прибор ночного видения, спустился по пандусу на рельсы и ломанулся в погоню. Странно, но он не чувствовал уже ставшей привычной боли в колене, «палку-выручалку» легко нес в правой руке, а левой прижимал норовивший бумкнуть тубус. Ему удалось поймать ритм и слить воедино шорох своих шагов с шагами девушки…


Вдруг та встала как вкопанная и крутанулась на левом каблуке, будто выполнила команду кругом. По глазам хлестнуло ярким лучом света, льющегося из левого рукава девицы, а в правой руке блеснул ствол маузера, щелкнул предохранитель…

1.2. Рыжая

1.2.1. Лизка-лиса


Лизка… 

Какая еще вам Лизка? Елизавета Иосифовна Фрунзенская. Да-да в честь Сталина. Разумеется с Фрунзенской.

… вышагивала, а по-простецки ходить она не умела с детства, либо порхала как балерина, либо рубила шаг как часовой у Кремля или в другом того стоящем месте, при необходимости кралась как голодная лисица в ночи, ну, или вышагивала как манекенщица по подиуму.

Лизка вышагивала по туннелю от «Шаболовской» до «Ленинского проспекта». Позади двое суток пути. Позади дальний кордон Гагаринской, почему-то местные не говорят «Ленинский проспект». Гагаринская, понимаешь ли, а кто такой Гагарин? А вот Ленин — это ЛЕНИН. Случился бы ваш Гагарин, кабы не ЛЕНИН? Все у них на этой рыжей ветке… 

Блин! Лизка мысленно почесала собственный рыжий затылок. 

Блин! А теперь и она рыжая как апельсин, завозили, говорят, до апокалипсиса в Москву такой фрукт и «Фанту» с его вкусом делали, пробовала, вкусно, оказалась в странном провинциальном южном хвосте рыжей ветки. 

Ох! Судьба! Говорила же тетя Феня, покрасься в блондинку, может в Рейх бы (не, туда не надо, были, еле смылись), в Полис или в Ганзу… Но нет, осталась рыжей, и послали на рыжую. Тьфу! Стоп! Не гадь и не плюй в туннеле, вылетит обратно, не споймаешь.

1.2.1.1. Корни
Не, до двенадцати лет ее жизнь была неплохой, даже чуть-чуть лучше, но отца репрессировали, типа расстреляли, но пули пожалели, повесили быстренько – без зрителей и лишних мучений, могут, суки, когда хотят, маму упекли на Преображенку… 

Ее хотели взять к себе родители соседского Севки, они и с родителями дружили, но генерал Лазарев как-то внезапно быстро и некстати погиб… Короче, светил ей детдом для детей врагов народа, но тетя Алла подсуетилась и… Лизка, сменив отчество и фамилию с Альбертовны и Альтшуллер на исконно пролетарские, за еврейку-то ее никогда никто не принимал, часто за родительской спиной шептали: «Как эта жидовня умудрилась русопятую родить?», попала в суворовское училище, где уже второй год учился Севка, интернат, конечно, но посытнее, и клифт казенный побогаче… Хотя, блин горелый, лучше б в балетную школу.

Отучилась на «отлично». Данных ей было не занимать, смазливая, отважная, гибкая, выносливая, с хитринкой, не без мозгов, с актерскими способностями, правда, прожорлива не в меру. 

Севка, друг детства, ее не только по малолетству, но и вообще по жизни защищал и покрывал как родную, подучивал, подсказывал, тренировал… Опять же тетя Алла, подруга матери, вдова генерала Лазарева, должностей не снискала, жила на пенсию, за мужа-героя пожалованную, но имела отточенную с годами способность вкручивать мозги и лохматить лысину многими власть предержащими особями мужеского пола, сыну и Лизке покровительствовала-выручала-пропихивала… и подкармливала.

На «диплом» Лизка съездила в Рейх. Ох, и попала бы она, если бы не подвернулась под руку резиденту, когда всю «контору» поволокли на цугундер. Других связных рядом не было, и шеф, всучив шпионке-практикантке все разведданные, выпихнул ее в чистый туннель, благословил таким голосом и в таких выражениях, указывая дорожку, что та обогнала бы курьерский, если бы он ходил в метро… Притормозила и отдышалась Лизка только на красной линии. У своих дрыхла двое суток, а, проснувшись, навела ужас на тамошнего повара, обожрав всю кухню, обошлось, не лопнула и не блеванула, под суд не угодила, схлопотала медаль «За боевые заслуги», «красный диплом» и первое за пять лет свидание с матерью, стала кандидатом в члены партии и могла с полным правом рассчитывать на дополнительный кубарь на петлицы, но…

Но! 

Наверно, оскомину набили истории о материнском сердце, здесь же сплоховало сердце дочери. Лизка не въехала в тему, медные трубы еще звучали в ее милых ушках. Не на свидание ей дали документы, а на допрос. Матери и на ум не могло прийти, что она увидит не очередного дознавателя, а родную дочь в щегольской форме лейтенанта НКВД с медалькой и новеньким «поплавком» на груди, грохнулась в обморок, не дойдя до стула. Лизку и понесло, сдали нервы. А кто бы сдержался? За неполные шесть лет на «попечении» самой гуманной власти сильная и моложавая женщина сорока с небольшим лет превратилась в дряхлую старуху, харкающую кровью, лучевка и чахотка узников не щадят. Протерпи Лизка пару минут, пока конвоирша закроет дверь… Но нет, сорвалась, подбежала, заверещала:

— Мама, мамочка! Врача!

Пока все бегали и орали, очнувшись, мать только успела ей сказать:

— Найди Хаза! Храни тебя Бог, — набежали, отпихнул, потащили… 

Уже от дверей одними губами мать шепнула ей:

— Прощай!

Развернулась, разошлась-разгулялась Лизка, отыгралась на тюремщицах за все. За сгинувших родителей, мать каторгой изувеченную, шконку казенную узкую да жесткую, казарму нетопленную, клифт ветхо-тонкий, за пайку скудную, кашку жидкую, если бы не пирожки тети Аллы, да товарка-крысоловка Зинка-троглодитка, умевшая ловко разделывать и готовить шашлычки и бульон с крыс, Лизкой из рогатки подстреленных, коньки бы с голодухи двинула… Короче за ВСЕ. 

Хорошо, что пистолет сдала на входе. Севкины приемчики, от отца тем унаследованные, разили наповал, да и Эммина школа мордобоя даром не прошла, но плетью обуха не перешибить. Повезло, что прибежали мужики с периметра, кого от кого они спасли, Лизка так и не поняла, то ли конвоирш от Лизки, то ли Лизку от разъяренных, привыкших повелевать всем и вся баб. Очнулась она в туннеле в рваной форме без ремня и пистолета, но с бланшем под глазом и разбитой губой, ребрам и кулакам тоже досталось. Два лейтехи везли ее на дрезине. 

Потом был «разбор полетов». ВПСП — влупили по самые помидоры, только булки раздвигай, смазать бы тоже не помешало, вынесли мозг через анус вперед ногами, точнее, мелким рубленным сильно взбитым фаршем в многоюзаном мусорном пакетике... Кубари тю-тю. Партия тю-тю. Здравствуй, трибунал. 

1.2.1.2. Эмма

Был карцер. Хлеб-вода, в смысле сухари, странно, что без плесени. Когда повели коридорчиком, решила, что стенку погрязнее ищут или к мертвецкой поближе ведут… 

Но стены становились чище, потолки выше, а голова туманнее, о пустом желудке лучше помолчать, его трели заглушали шаги. Дверь, к которой ее привели, Лизка не разглядела, конвоир вежливо постучал, дождался ответа, аккуратно-церемонно препроводил внутрь. Щелкнул каблуками, «откланялся».

— Ну, что, засыха, допрыгалась? – протявкал знакомый до боли голос. 

Эмма. Наставница-полковник прошлась перед носом, схватила за шкирняк, швырнула к сервировочному столику в углу.

— Жри! До тебя голодной не достучишься даже перфоратором по темени.

«Пир Богов? Или сон? Рай, а расстрел я прозевала? А может траванули чем?» — Лизка ломала голову до тех пор, пока Эмма не схватила вилку и не запихнула ей в рот кусок жареной свинины. Пришлось жевать. Рюмка вина. Пощечина. 

Процесс пошел. Умяв две порции генеральского мяса с комплексным гарниром, Лизка покинула предобморочное состояние и вернула себе способность соображать, но, чтобы встать в строй, нужен был еще хоть один волшебный пендаль.

За Эммой не заржавело. Непрерывный поток мата, пощечин и инструкций-распоряжений обрушился на начавшую оживать стажерку-арестантку, под конец старая волчица больно ухватила Лизку за ухо и поволокла к незаметной дверце.

— Заголяйся! – гаркнула Эмма. – Живо!

Без лишних слов сорвала с замешкавшейся девицы обрывки формы и исподнее, втолкнула в комнатку, отделанную кафелем.

«Приплыли, — подумала молча Лизка, — нахрен было девушку таскать-лохматить и по ухам ездить. Пристрели ли бы внизу и все».

Но в углу комнатки стояла ванна, наполненная чистой теплой водой с густыми плотными облачками душистой пены, ловкий пинок направил шпионку-недоучку в ее объятья. Цепкие ухоженные пальцы старой садистки заломили руку, Лизка, изогнувшись, прижалась лицом к бортику ванны. Второй свободной рукой Эмма брезгливо ощупывала-оглаживала разочаровавшую ее ученицу, раздвинула ягодицы почище проктолога или гинеколога и уставилась на сокровенное, больно ухватила за надувшиеся соски.

— Твое, сучка, счастье, что целку сберегла. – Помолчала, придавая особость моменту. – Рожа твоя породистая тебя наплаву держит, а то б… — спохватилась, что выдала лишнее, но слово не воробей. — Что застыла? Лезь в ванну! У тебя два часа. Время пошло!

Стоило ли повторять дважды девчонке, выросшей в метро, дней десять, а может и больше не видевшей не то, что душа, а даже кувшина чистой воды? Может стоило сначала принять душ или присесть на биде, но кроме ванны не было ничего.

Нет, Лизка не нырнула в ванну рыбкой, она аккуратненько погрузила в нее ноги, а потом соскользнула по бортику, до последней секунды ожидая ловушки, скрытой пышной пеной, кипяток или лед, маньяк, змея или кислота были вполне в духе Эммы. 

Корочки грязи, спекшейся крови и прочих своих и прилипших в камере выделения начали отмокать и отслаиваться. Броня, защищавшая сознание, тоже начала давать течь… Накатило, закружило. Час пролетел за миг.

— Заснула, тварь? Ждешь, когда рабыни спинку потрут благородной?

Мокрая мочалка, хлестнувшая по лицу, вернула в реальность из сказочного сна про детство. Подсознание Лизки не хотело терять шанс смыть минувшее, жаждало очищения и принялось драить тушку, тормашки, голову. Сознание же билось над парой глупых вопросов. 

Почему большую часть сна заняли не папа с мамой, а дед Мороз, еще добрый полковник, которого видела-то всего один раз, еще какая-то двуликая женщина-призрак? 

Полковник – странный знакомый родителей, явился в самый грустный день ее рождения, правда, его подарок – котелок с кружкой — да еще крысенок-кошелек от деда Мороза составляли основу ее личного имущества, но, что они оба по сравнению с родителями? А призрак вообще только отдаленно напомнил Марию Туннельную с фотки, всученной мамой, типа, защитница бродяг туннельных.

С какого, мягко говоря, пениса Эмма записала ее в благородные и породистые? 

Отец – служащий, не простой, конечно, а бывший аспирант-политэконом, марксист, за что и ценился, но еврей из провинции, мама – училка музыки третьего сорта, травмировавшаяся балерина с Одессы, тоже не айс. Где тут порода? Где благородство-дворянство? В чем Эммин напряг? Кому и за что она мстит? Почему через меня? Не жидам же, загнанным под шконку? Или дяде Вите-генералу покойному? Или тетю Аллу хочет достать? За чем? Их давно списали. Да и через Севку проще…

За что меня выделили из толпы и начали готовить к особому? 

Ведь были ж на предыдущих потоках девки покраше и ловчее, попородистей. Ангелина – шлюха пронырливая, кость белая, кровь голубая, блин, фюрера со штабными грохнула. Людка-блонда в элиту Ганзы просочилась, под сыночка одного из воротил легла. А я? Я чем подошла?

Третий всплывший из ниоткуда вопрос заполонил собой все. Вот здесь и копай, дура! Разложи задание, профильтруй! Три! Промой до дыр!

И Лизка начала с остервенением тереть пятки пемзой.

Не уложилась она в два часа. Устав от ожидания Эмма вихрем влетела в ванную, выдернула пробку, схватила душ, вздернула Лизку за рыжие непокорные космы, окатила ледяной водой. Опять полезла рукой между ног.

— ****у с жопой хорошенько промой! Мыла не жалей! Каждый день свою прэлесть надраивай! Чтоб как яйца кота блестела и благоухала!

Лизка вытянулась по стойке смирно.

«Есть ****у с жопой до блеска драить!» — Но, по-счастью, с уст это не сорвалось, а прозвучало лишь в ее голове. Руки же быстренько и старательно принялись за дело…

Через двадцать минут Лизка, завернутая в пушистое полотенце, с тюрбаном на голове в одноразовых тапках топталась в кабинете перед столом, на котором ровной стопкой лежали едва ношенные полушерстяные гимнастерка без знаков различия, галифе и юбка, несколько видов колготок, носков, чулок и нижнего белья, пахнущих Эммиными духами, а рядышком стояли шикарные хромовые сапоги.

Эмма подкралась со спины, сунула в руки офицерский пояс, деревянную кобуру-приклад, а на плечи Лизки накинула чуть потертую кожанку. 

Остолбенеть. Сбылась мечта идиотки! Лизка не знала никого из местных мажоров, не говоря о рядовых комсомольцах, кто бы ни мечтал о такой вещице. Даже самые бессеребряные и упоротые идеями братства и равенства комсорги глотали слюни завести, когда обладатели кожанок, поглаживая лацкан, сквозь зубы цедили: «Прапрадедова. В Гражданскую от нее пули отскакивали». Разумеется, это был новодел, по ходу китайский или монгольский, тиснутый со склада киностудии или театра, но… Лизка онемела и стояла, открыв рот.

— Не благодари… Будешь беречь — ее тебе до смерти хватит, а то еще дочки и внучки донашивать будут. Маузер почисти и пристреляй, патроны на складе.

Только сейчас до Лизки дошло, что кобура не пуста. Сто пудов патронов в обойме нет, или ствол забит, чтобы при первом выстреле его разорвало. Страхуется волчица, стоит в сторонке и руки шмотками будто связала, сверлит взглядом, но вроде удовлетворилась тем, что ученица не попыталась использовать шанс «отблагодарить» за науку. 

«Вот и меркуй, гнида, це зрада чи перемога… — зло хмыкнула про себя Лизка, не сменив обалделого выражения лица. — Не кинусь, не надейся! А за «науку» еще посчитаемся… Дай срок!»

Ну, что ж? Раздача слонов закончена, классные обноски Эммы перекочевали в Лизкины цепкие лапки, одна беда — это въевшийся опостылевший за годы муштры запах в общем-то неплохих и когда-то дорогих, а ныне бесценных духов, омрачивший всю радость владения мажорскими цацками Красной линии.

— Одевайся! Бери предписание и дуй к Лёве-Фене, получишь паек, патроны, пару хэбэшных комплектов, берцы на каждый день, ватник и т.п. Переночуешь у них, а сутра в станцком и в путь. Пароль для связи — патрон (подчиняешься) или гильза (командуешь) к Маузеру с крестом на боку. 

Лизка напялила хэбэшное белье и колготки, гимнастерку и галифе, все было на один размер великовато, «на вырост», но подходило по длине, Эмма была всего на сантиметр повыше, но ноги и руки у нее были чуть короче. Сапоги были бы идеальны, если надеть еще толстый носок или портянки, а на одни колготки чуть велики, небеда. Распутав тюрбан, Лизка напоследок потерла еще влажные волосы и застыла с растрепанной рыжей гривой, прикидывая, как лучше прибрать остальное имущество.

— А, чуть не забыла, — Эмма вытащила из-под стола коричневый старомодный, но еще прочный армейский чемодан. Лизка отщелкнула замки, открыла крышку и чуть не зарыдала в голос… 

Внутри одиноко лежал алый шарф. Последний мамин подарок, связанный вручную из старых красных кофты и платья, длиннющий и широкий. Дочь берегла его, надевала в самые торжественные или грустные дни, считала утерянным навсегда в той драке с тюремщицами, но он вернулся к ней! Подхватила его двумя руками, уткнулась лицом, прижала к груди, по телу побежало забытое уютное тепло, будто мама обняла и чмокнула в щеку.

Под шарфом обнаружились Крыся (кошель-спаситель) и любимые котелок и кружка в меховых чехлах — подарки Деда Мороза и доброго полковника, солидная старая костяная вошегонялка — мамина или даже бабушкина расческа, унесенная из разоренного энкавэдэшниками дома, и странный кожаный чехол. Лизка, не выпуская из рук шарфа, подняла незнакомую вещицу, тяжеленький, открыла крышку, внутри лежали столовая и чайная ложки, нож и вилка. Старинная работа, не столовковский штампованно-гнутый алюминий, а внушительные с червлеными завитушками приборы благородно отливали светло-серым, кидали блики.

— Серебро, конфискат, — тявкнула Эмма. — Мажорские понты. Помой-почисти, но до встречи с объектом не свети. Нож не вздумай точить!

Лизка кивнула, аккуратненько положила на стол шарф и чехол, схватила фамильную расческу и начала расчесывать непослушные волосы, не обнаружив ни заколок, ни головных уборов, набросила на голову и шею любимый шарф. Упаковав в чемодан вновь обретенное и вернувшееся из небытия драгоценное имущество, натянула кожанку, пристроила кобуру с маузером, подпоясалась новеньким ремнем.

Эмма цокнула языком. Проблем-с подкрался незаметно.

— Хорошо, что юбку с капроном не напялила, тогда бы и у импотентов встал. — Эмма замотала головой, ища решение. Открыла сейф, извлекла штамп с красной подушечкой. — Предписание.

Лизка протянула уже упрятанный во внутренний карман листок. Эмма расписалась в левом верхнем углу и сверху плюхнула штамп. Вернула бумажку, обратившуюся путем простенькой манипуляции в конкретнейшую бумаженцию, которая навела бы ужас и на генерала. Лизка прочла алеющий сверху оттиск: «ОСОБОЕ».

— Все. Прощаться не будем. Бегом к Лёве-Фене. Постарайся не попасться малахольным мажорам и прочей пьяни на глаза.

1.2.1.3. Севка
Щаззззз.

Разумеется, в пяти метрах от двери на склад единственный путь преградили две компашки пьяненьких командиров. Обмывали ли они очередную звездочку, кубарь или шпалу, орден или прописывали новеньких, Лизка не знала, но то, что по-тихому их проскочить не удастся, ясно было и салаге.

Молодой мерзенький поддатый майоришка НКВД в пижонской форме преградил дорогу.

— А куда это мы такие красивые торопимся? Почему честь не отдаем?

— Выполняю приказ полковника Глинской.

— М-м, звание?

— Младший лейтенант НКВД.

— Почему без знаков различия? Налагаю взыскание! Я! — поперхнулся, дав петуха, — Я отменяю ваш приказ! Следуйте за мной!

— Не имею права! Выполняю ОСОБЫЙ приказ!

— Молчать! Документы!

Лизка протянула предписание. Майор попытался сфокусировать осоловевшие глазки на бумажке, но они сами собой съезжали на стройные ножки, точеную фигурку и маленькую, но упругую грудь, еще алый шарф действовал на возжелавшего халявных плотских утех придурка, как плащ тореадора на быка. Майор, даже не разглядев алых букв «ОСОБОЕ», начал комкать бумажку, но тут как из-под земли выросший высокий и фигуристый капитан в линялой афганке схватил его за руку.

— Жека! Жека, отдай, не мацай цидульку.

— Отвали, красавчик! Это моя девка!

— Жека! Это не твоя девка, а сексот при исполнении! Опять пистон схлопочешь, а отдуваться все вместе будем?!!

— Отвали, с-с-салага! Только про-пис-пис-писали, а уже у-у-учишь!

Капитан ловким движением фокусника выудил предписание, старательно заслоняя Лизку своей спиной, кому-то кивнул, рядом возникли еще две широкие спины во флотском и морпеховском клифтах, оттеснили, отвлекли и, балагуря, вежливо поволокли майора в соседнюю приоткрытую дверь.

Капитан обернулся, протягивая помятый листок. Лизка собралась пробормотать что-нибудь нейтрально-благодарственное, но, подняв глаза, от неожиданности выронила чемодан, через секунду обвила руками шею спасителя и чмокнула его в губы, уткнулась в грудь и прошептала:

— Севка-а — брательник, душа — тельник, опять ты из-за меня вляпался.

Да, это был он, косая сажень в оплетенных стальными мышцами плечах, пшеничные усы, рыже-русый чуб, голубые как весеннее небо глаза и полоски высовывающейся из расстегнутого ворота тельняшки. Красавчик нежно по-братски потискал ее, посюсюкал и шепнул:

— На свете есть только два человека, ради которых я готов вытерпеть все, ты и мама.

Лизке стало так спокойно и уютно, стояла бы до утра, забыв обо всем, но за спиной Севки раздалось смешливое кхеканье:

— Увел-таки у шефа бабу. Бешенный не простит.

Хорько-образная, но до противности трезвая рожа с двумя шпалами на петлицах и типичным комиссарским душком высунулась из-за севкиного плеча, стараясь подлючими глазками заглянуть в лицо девушки.

— А ты не напоминай, авось забудет. Сестра это моя, а не баба.

— По документам у тебя только мать.

— В твоих документах тоже ни слова нет о братце. Который год он на Преображенке чалится?

— Ну, ты, Лазарев, и… — Комиссар задавил вспыхнувшую ярость, глотая готовый сорваться с языка мат, но пометочки где надо сделал. Был он не злопамятный, но вечно всем недовольный и злой, а память у него была фотографическая. — Смотри, благородный лыцарь, впредь, чтобы среди девок, Бешенному глянувшихся, твои сестрички больше не попадались.

Обиженная «совесть» и «память» нового севкиного места службы поплелась вслед за командиром. 

Севка и Лизка остались одни.

— Сговорились они что ли?

— Кто?

— Начальнички наши. В благородные нас записывать.

— Ты куда шла?

— На склад.

— Провожу? — Легко подхватил чемодан.

— Здесь рядом. Дверь же под лестницей.

— Как назад пойдешь?

— Эти когда угомоняться?

— До полуночи должны убыть в расположение.

— А мне приказано до утра оставаться на складе. — Лизка улыбнулась и чмокнула Севку в щеку. — За каким… тебя к этим упырям понесло?

— Приказ. — Севка посуровел, никто бы не сказал, что этому парню нет еще двадцати лет, сколько уже пережито, какие еще подлости и беды рухнут на его буйную голову? — Потом ты куда?

— Не знаю. Куда прикажут, — прошептала Лизка, но потом старательно закрывшись от посторонних глаз краями шарфа безмолвно проартикулировала: — Полис.

Еще пять минут они потоптались у склада.

— Пойду, — сказала через силу Лизка.

— Иди.

— Связь через маму?

— Угу. Удачи!

Лизка выцарапала из Севкиных рук чемодан, нажала кнопку звонка. Севка сделал пару шагов к лестнице. Вдруг резко обернулся:

— Стой! Она же переехала в Полис, Красный сектор.

— Класс! — Лизка радостно подпрыгнула, потом насупилась. — Чего она там забыла?

— Новый муж.

За дверью склада послышались шаги, кашель, наконец, раздался грубый прокуренный голос:

— Кого черт принес? Закрыто!

— Дядь Лёв, открывай! Лиса пришла!

— Лизка?! Пропащая?!

— Я!

Загремели ключи, защелкал замок. Лизка глянула на жетонного братца, сделала ему лапкой и шмыгнул в открывшуюся дверь.

Севка, повесив голову, поплелся наверх. Там раздавались неверные шаги пьяного и невнятный мат. У двери на лестницу завис Борька.

— Что, ловелас? Трахнул кралю? — промямлил бывший однокашник и нынешний сослуживец, загремевший к Бешенному вместо дисбата.

— Ты-то уж точно знаешь, что я девушку только полчаса раздеваю и час-полтора…

— Знаю, Жук сказал, что ты сказал, что сестра. — Борька помолчал. — Лизка?

— Она.

— Не признал… Раз-бо-га-те-е-ет… То есть уже раз-бо-га-те-ла. Ты ее прикид заценил?

— Не ее он, а казенный. Пошли, Борь, накатим по маленькой…

1.2.2. Лёва-Феня

     Дядя Лёва и тетя Феня уже минут двадцать тискали Лизку в четыре руки.
     
     Были они старыми кадровыми гэбэшниками-снабженцами, учились еще у «бобров» из КГБ, он — оружейник и спец по шпионским железкам и стеклышкам, а до ранения топтун, она — костюмер и гример, и апокалипсис встретили на боевом посту в подвале Лубянки. До того они дружили семьями, но по части глупостей ни-ни, позже вместе искали родных, не найдя, сошлись и даже втихаря расписались, не секса ради, а дружбы и взаимовыручки для. От лубянских подвалов их отжали и выперли на «пенсию» в разведшколу. Чем им глянулись отчаянные сиротки Лизка-лиса и Зинка-троглодитка, уже никто не помнил, может те походили на сгинувших дочерей или племянниц, но лет пять они их подкармливали и подсовывали отчаянным девчонкам лучшее обмундирования, прятали, покрывали, учили уму-разуму и жизненным хитростям.
     
     Тетя Феня побежала на «кухню», дядя Лёва повел Лизку в «хоромы», усадил, закурил и стал терзать расспросами. Лизка все ему обсказала, в «хоромах» прослушка была вытравлена с корнем, подоспели закуски и чаек-винцо, семейный ужин на деревне у бабушки с дедушкой, да и только.
     
     Лизка расслабилась, потекла. Старики взгрустнули, распереживались за свою любимицу. Дядя Лёва засопел, раскашлялся, опять закурил. Наконец его прорвало:
     
     — Особое, блин, подарить неизвестно кому целку, ради чего? Стоят они того шмотки мажорские или орденки-медальки их поганые? А сделаешь что надо, вернешься, куда потом зашлют? Под кого подложат? Души калечат, тела поганят, зачем? Драпани, если есть куда. Может Хаза поищешь? Мать плохого не посоветует. Или полковника того? Целку, полюбив, дарить надо, иначе до смерти жалеть будешь.
     
     — Некому дарить. Севка отказался… А тут может польза выйдет, все равно найдется какой-нибудь урод, снасильничает.
     
     — Что о генерале том известно?
     
     — Путано все. Предположительно коренной москвич, в метро с первых дней, вояка некадровый — лейтенант запаса Инженерных войск, якшался с собровцами и прочими спецами, но документы получил лет десять назад, забавно, что о паспорте и т. п. хлопотал Корбут, он же все заверял и курировал, большая часть сведений с тех пор засекречена, ходят слухи, что Пхото стал личным сексотом Корбута в ранге полковника ГБ, участвовал в генетических экспериментах. Звание генерала и сталкерскую ксиву получил на Гагаринской лет девять назад. Пользуется там авторитетом. Из отрывочных данных следует, что слыл лучшим другом ротмистра Хазова, земляк и ровесник.
     
     — Опаньки! — Глаза дяди Лёвы округлились. — С какими упырями дела-то твой объект делал. Много чего про Хазова того болтают, а о Корбуте вообще молчу. Скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты!
     
     — «Черный Хаз прийдёть, на поверхность унесёть», — хмыкнула Лизка, педалируя на исковерканном слове «придет», — всегда считала это глупой пугалкой для грудничков. Я слышала, что Хаз вроде Робин Гуда был. Без нужды или вины никого не убил и не обобрал.
     
     — Я другое слышал. Не только руки, а весь он кровью замазан. И гермой любил перед гибнущими хлопнуть. И стравить своих врагов. И невинными прикрыться. Правда, проводник был от Бога. Лучший спец по МГУ и Воробьевым горам, но оттуда, как с того света, кроме него да его дружков никто не возвращался. Сам он тоже там сгинул дюжину лет назад, большой барабум с фейерверком устроил, потом призраком являлся, смерть нес, с Машкой Туннельной на пару в туннелях промышляли. 
     
     — Дядь Лёв, — Лизка передернула плечами, холодок проскользнул за шиворот и скатился к копчику, — Мария Туннельная — защитница бродяг!
     
     — Кого защищали, а кого и гробили… Дела…
     
     — Не могла же меня мама к злодею послать? Да и знать должна была, что нет его давно.
     
     — А мож это другой Хаз? Мало что ли Хазовых, Хазиных, Хазаровых, Хазановых?
     
     — Может и много… — помолчали. — Пхото базируется на Гагаринской. Хаз с Гагаринской. Мария Туннельная с Гагаринской. Полковник сказал, что его можно найти через пластунов, а пластуны выходцы с Гагаринской. Эмма гонит меня на Гагаринскую. Значит, я иду на Гагаринскую.
     
     — Внуча, а когда твой Дед Мороз сгинул?
     
     — Мне почти шесть лет было.
     
     Старик погрузился в расчеты.
     
     — Двенадцать лет назад. И Хаз тоже…
     
     Лизка приняла решение. Чего воду в ступе толочь? Пора менять тему.
     
     — Дядь Лёва, а чем я на благородных похожа?
     
     — Благородных? Ну-у-у… — Дядя Лёва порылся в ящике стола.
     
     — Эмма сказала: «Рожа твоя породистая тебя наплаву держит»…
     
     — Ну, скажем, личиком-то и фигуркой ты, конечно, выделяешься. К товаркам своим приглядывалась? Или глаз замылился, попривыкла? 
     
     Лизка пожала плечами. Что скажешь-то?
     
     — А ты приглядись. Встань-ка к зеркалу… Что видишь?
     
     Что-что? Себя Лизка видела. Во весь рост. Картина маслом. Длинная, тощая, голодная хищница с длинной шеей и косматой рыже-русой гривой, золотистыми искрами обсыпанной. И нос, длинный, острый, чуть вздернутый лисий нос. Хитрющие опять же лисьи зелено-голубые глаза с блекловатыми, но длинными и пушистыми ресницами под светло-рыжими густыми бровями.
     
     Повела плечом. Фыркнула.
     
     — Э, нет, — просипел дядя Лёва. — Что фыркаешь? Зажралась? Если б не все это, — очертил руками окружающую и выходящую за стены комнаты глобальную действительность, — была бы ты топ-моделью нарасхват или актрисой, ты на эту, как ее бишь, … Габриэль Анвар сильно похожа.
     
     — Кого?
     
     — Шпионку Фиону в сериале играла… Или Стану Катич.
     
     — Лиз, ты слушай старого, слушай, — шепнула тетя Феня. — Он с детства с фотиком бегал, в кружках и фотоклубах время убивал… Мечтатель.
     
     — Ноги длинные и прямые, классические три просвета, спина прямая, шея длинная. Осанка, походка. Асимметрия не заметна. Волосы густые, здоровые, — продолжал бубнить старик. — Все главные признаки фотогеничности на лицо. А все остальное дорисовать-пришпандорить не трудно. Но опять тебе и с лицом и с кистями рук и ступнями свезло — сухие, узкие, а жил не видно, пальцы длинные тонкие прямые, а ногтями можно только любоваться. Универсальная модель — что хошь, то и снимай!
     
     — А сиськи? — Лизка капризно надула губы, приложив к грудям по кукишу.
     
     — Отрастут… Малые раздоят, — щедро отмахнулся знаток красоты. — Если есть желание, то их и подкачать можно, повыше и побольше станут. Зато попка как орех, так и просится на грех.
     
     Лизка хмыкнула, подошла ближе.
     
     — Во-от, это правильно, давай личико рассмотрим, — продолжал старый эстет. — Глаза широко расставленные, глубоко посаженные, над верхним веком естественные тени…
     
     — Мелковаты, узковаты…
     
     — Не скажи. Нормальные. Скандинавский стандарт. Что лучше бы было, чтоб здоровые зенки навыкате, как у кавказок или евреек? Не-не, самое оно. Нос прямой с тонкой спинкой, строго на треть лица, остренький. Да не мацай ты его пальцами, свернешь! Ротик маленький, губки бантиком…
     
     — Маленький ротик, большой животик, — вздохнула Лизка, ведь только что наелась до отвала, а опять охота что-нибудь сточить.
     
     — Не отвлекай глупостями! Все у тебя какое-то средненькое или мельче, остренькое-точенное… Губы ярковаты, лишнее внимание привлекают. Ты когда некрашеная и волосы спрячешь, то блеклой становишься, незаметной — хорошо для маскировки, а губы привлекают.
     
     — А что делать?
     
     — Ну-у, помаду светлую используй, а если часто губы красить, то естественный цвет сходит. Продолжаем! На овал лица посмотри.
     
     — И что в нем особенного?
     
     — Правильный, почти идеальный, в фас как яичко, острым концом вниз перевернутое, и скулы не выпирают. А в профиль линии плавные округлые без углов и скосов. И кожа белая, упругая, без дефектов. Ушки маленькие...
     
     — Дядь Лёв, ну хватит уже комплементов! К чему ты все это развел?
     
     — Сама спросила, за что тебя в благородные записывают.
     
     — За все это?
     
     — Да-с, утонченный мастер тебя выстругивал, не жалел сил и струмента мелкого и тонкого. Даже Зинку — товарку твою — взять, далеко неуродка, но как топором рубленная, а тебя резцами фасонными выстругивали, старались. 
     
     Лизка насупилась. Откуда ж тот мастер нарисовался?
     
     — Так только у благородных бывает?
     
     — Необязательно. У кого на красоту деньги есть, у тех и бывает, где много разных кровей рядом бродит. Например, у горожан, по нескольку поколений в крупных городах живущих, но думаю, что у тебя и дворянские, и северо-европейские предки были, но основа русский север, Финляндия там, может Ирландия, но скорее всего Питер и Москва, или еще какие чисто славянские угодья, куда ни кочевники, ни арабы, ни кавказцы, ни евреи или еще какие южане не проникли.
     
     — Промазали, маэстро! — Лизка покатилась со смеху. — Мои родители провинциальные евреи.
     
     — Ты же фотки какие-то все таскала, есть с ними?
     
     — Ага. В рюкзаке лежат. — Лизка выбежала на склад, там, в укромном закутке были заныканы ее и Зинкины сокровища. Вернулась через пять минут, таща свой любимый РД. Протянула фото еще вполне молодых родителей, они снялись вскоре после ее рождения. — Вот, дядь Лёв!
     
     — Нуте-с, нуте-с, — пробормотал тот, цепляя на нос очки для чтения, пододвинулся к свету, долго смотрел. — А еще, с другого ракурса есть?
     
     — Не-а. Единственная.
     
     — Лиза, не твои это родители.
     
     — Что? — Глаза Лизки полезли на лоб.
     
     — Не, не твои. Может мама с кем погуляла или донора нашла? Хотя, нет, не она тебя рожала. — Дядя Лёва чувствовал себя жутко неудобно. Дернул же его черт за язык, но пути назад уже не было. — У тебя ж еще какая-то фотография была?
     
     — Да. — Лизка, жутко разозлилась, но протянула фото.
     
     — Вот, вот-вот. Оно. Это твоя мама!
     
     Лизка заржала в голос, хватаясь за живот, вся злость разом улетучилась. Акела промахнулся дважды. Эстет-теоретик!
     
     — Дядь Лёв, это Мария Туннельная — защитница туннельных бродяг!
     
     — Нет, Лисенок, это твоя мама! — с нажимом повторил старик.
     
     — Ага! А папа — Черный Хаз!
     
     — Очень даже может быть. 
     
     На этот раз Лизка оборвала смех и смолкла, не замечая, что стоит, открыв рот.
     
     — Ты знаешь, я видел Черного Хаза и не раз, и Марию тоже?
     
     — Расскажи, — хрипло прошептала Лизка, едва ворочая внезапно пересохшим языком.

1.2.3. Хаз

     — Гагары и Хаз в наши края наведываться стали через год-полтора после… — Старик вздохнул, воздев глаза к потолку, не хотел поминать апокалипсис всуе. — Разное про них говорили, но в двух вещах все байки совпадали, во-первых, договориться с ними можно и на реально справедливую тему подписать, слово держат до конца, во-вторых, не дай Бог им дорогу перейти или обмануть, найдут и накажут, галстучек из толстой лески повяжут, гвоздь, кол или электрод в горло или печень, фальшивые патроны или гранаты в задницу, глотку или россыпью во вспоротый живот… 
     
     Главную их команду Хаз и водил. Четверо их было: Хаз, Гип (Гиппопо), на бегемота похожий, и два кабанчика — Хряк и Хрюн. Хаз, типа, Атос, Гип — больше Портос и чуть Атос, Хрюн — чисто д'Артаньян, а Хряк — Арамис и чуть Портос. «Трех мушкетеров» читала?
     
     — Слушала…
     
     — Во-от. Гип, Хряк и Хрюн — бойцы-универсалы, говорили, что они из СОБРа, правда, «краповые береты», морпехи и десантура им честно руки жали, а Хаз больше головой работал, но и стрелял неплохо, года через два-три и рукопашку освоил, но странные приемчики, хотя, эффективненькие. 
     
     Мария появилась на Фрунзенской двадцать лет назад, легла к Корбуту на сохранение, первый ребенок, а ей за тридцать, Хазу-то уже к пятидесяти было, но он крепкий был, ни сединки в русых с рыжинкой волосах и пшеничных усах, а глаза, как у тебя, то серые, то голубые, то зеленые, а спросонок бирюзовые.
     
     — Дядь Лёв, а где ж ты его будил?
     
     — Было дело, меня для негласного наблюдения привлекали, а он же в ночлежках кантовался, когда Марию проведывал, а иногда и на станции на лавках спал. Счет-то им нехилый выкатили, он бегал, подхалтуривал, суетился. Дите, правда, мертвым родилось, хотя, никто не знает, как оно легло-то, может, врут… 
     
     В следующий раз они объявились только года через полтора, или чуть меньше. Мария опять была беременна. Повторилась та же карусель, только в совсем бешеном темпе, но выглядели они моложе, лет на пять, но моложе, свежее. Через восемь месяцев вновь уходили со станции без ребенка, не уходили, в смысле ногами двигали, правда, вяло так, а рулил ими Гип.
     
     Хаз объявился в январе следующего года, аккурат между Новым годом и Рождеством. Если бы не Гип, я б его не признал. Седой, белый-белый, борода и длинные патлы. Закутался в плащ-палатку, под ней серая шуба с белыми отворотами, серые меховые штаны и белые унты с серыми союзками, а на голове белая меховая шапка. Прямиком потопал в городок старших спецов.
     
     — К кому он шел? — Лизку зазнобило, она уже знала ответ, но теплилась надежда…
     
     Дядя Лёва молча указал на фото родителей. Чуда не случилось. Ее любимым Дедом Морозом был Хаз! Черный Хаз!!!
     
     — Правда, он еще у окошка Лазарева притормозил и быстрый вороватый взгляд в него кинул, генерал там с трехлетним рыжеватым мальчонкой играл, а потом прямиком к твоим зашагал. Мужчина после приветствий ему быстренько годовалую спящую рыжую девочку принес. Хаз схватил ее и до утра до самого своего ухода не отпускал, не пил, не ел, глаза сухие, но… — Дядя Лёва сглотнул, потянулся к бутыли и стакану, налил, вмазал. — Так на счастье упущенное смотрят…
     
     Лизка последовала его примеру, плеснула, вмазала, занюхала серым стилизованным под крысу извлеченным из чемодана большим меховым толи кошельком толи пеналом.
     
     — Вот так, Крыся, вот так! — Прошептала Лизка, чмокая в темно-красную бусину, изображающую нос, свой талисман.
     
     — Хаз тем же макаром еще четыре раза приходил.
     
     — Я знаю. — Лизка еще сильней уткнулась в Крысю. Последние два она помнила отчетливо, а о предыдущем напоминал Крыся, сопровождавший ее повсюду с трех лет, сколько девчоночьих и девичьих слез и секретов он помнит… Лизка вытряхнула его содержимое в РД, порывшись там, нашла носок, запихала в кошель, и тот обратился во вполне упитанного крыса. Улыбнулась своему детству, верному серому красноносому и рубиновоглазому другу и защитнику. 
     
     Крыся был «волшебным», чуял невидимую опасность — реагировал на радиацию, метан, угарный газ, летучие ядовитые пары и снижение уровня кислорода, в общем, на почти всякую агрессивную или опасную для жизни среду.
     
     Сколько раз он уберег Лизку от беды? Она потеряла счет. 
     
     Как Крыся появился в ее жизни?   

1.2.3.1. Крыся
     В тот год Дед Мороз пришел на сутки раньше. Его не ждали, но приняли с радостью. Лизку уже уложили, но она радостно вскочила, а он, бросив на стул мешок, прошагал к ней прямо от двери, подхватил на руки. Ох и холодным он был, никогда от него так не веяло холодом, никогда не были так красны его лицо, руки и нос.
     
     — Дедушка, ты ледяной! — пропищала Лизка.
     
     — Прости, внученька, — просипел Дед Мороз, распахнул шубу и прижал Лизку к широкой горячей груди, обтянутой роскошным белым свитером, укутал внутренним мягким мехом подстежки, стараясь не касаться стылыми руками, прошагал, нежно неся, к креслу, в которое и сел. Лизке стало жарко, но так уютно… На языке вертелось: «Дедушка, что ты мне принес?» — но воспитанные дети таких вопросов не задают. 
     
     — Где ты так промерз? — спросил стоящий рядом отец.
     
     — Верхом шли, Берт. Через Андреевский мост. Снега по пояс. Пурга. На Октябрьской затор, ганзийцы рыщут.
     
     — С ума сошел! А подождать?
     
     — Недосуг. Мне еще в Рейх надо заскочить, и домой до Рождества притопать.
     
     — Дедушка, а в Рейх тебе зачем? — спросила Лизка.
     
     — Навестить еще одну очень хорошую девочку. Лена, развяжи мешок, достань и открой гермосумку, целлофан разрежь, — бросил он матери. Та протянула вскрытый пакет.
     
     — Лиза, познакомься, это Крыся! — извлек из упаковки и вложил в детские ладошки прохладную серую меховую зверушку. 
     
     Не только Лизка, но и Елена с Альбертом никогда не видели более забавного и трогательного создания. Все трое потеряли дар речи, не тряпичная, не плюшевая, а меховая игрушка с бусинами из синтетических полудрагоценных камней на месте носа и глаз на седьмой год сидения в метро!
     
     — Саша, ты сошел с ума! — наконец проговорила мать. — Дорого, облезет и всю пыль соберет!
     
     — Нисколько. Во-первых, не очень дорого, Маша расстаралась, а мех свежий с нашей фермы, глазки и нос Мило подарил, у него еще довоенный запас, да и новых настряпал. Во-вторых, к этому меху пыль и грязь не липнут, а стирается как простая тряпка, без усадки, но для пушистости лучше шампунем. В-третьих, это детектор заражения и опасности… — Лизка закрутила головой, не понимая ни слова. — Вот, смотри, доча! 
     
     Дед вытащил из кармана металлическую коробочку, сдвинул крышку и стал медленно подносить ее к Крысе. Но ничего не произошло.
     
     — Высунь его нос из-под моей шубы! — Лизка чуть выставила игрушку вперед, и нос с глазами вспыхнули тусклым огнем. Дед отвел руку с коробочкой подальше, и они начали затухать, сместил руку в сторону, и свечение в бусинах стало различаться, в ближних к коробочке стало ярче. — Где ярче горят, там опасней. Лиза, всегда подноси Крысю к еде или незнакомым предметам, а, гуляя, поглядывай на его глаза, если загорятся, то брось все и беги, пока не потускнеют. Он еще может, когда совсем опасно, начать верещать, тогда надень противогаз, химзу и беги, пока не умолкнет. 
     
     Лизка любовалась на новую игрушку, тискала, поглаживала, сюсюкала, чмокала… Незаметно для взрослых она, пригревшись, заснула на руках Деда Мороза, а тот незаметно для себя тоже задремал, укутав в меха, надежно и нежно стиснув ребенка. Так они и проспали до утра в кресле.
     
     Утром Лизка чмокнула дедушку в щеку, когда он открыл глаза, прощебетала:
     
     — Дедушка, а у тебя шуба волшебная?
     
     — Нет. Просто продвинутая.
     
     — А мне и маме с папой можно такие?
     
     — Хорошо, что напомнила.
     
     Дед аккуратненько пересадил ребенка на колени матери и выскользнул за дверь. Лизка собралась обиженно надуть губы и захныкать, но тут он вернулся с большим мешком, который протянул матери, а ребенок опять перекочевал к нему на колени.
     
     — Лен, забыл вчера про него.
     
     Мать развязала мешок и застыла с открытым ртом. Оправившись, начала извлекать обновки. Меховые легкие как пух одеяло, тюфячок, подушка, детские шапка и жилетка, несколько рулонов шерстяной ткани.
     
     — Это наша новинка — бесшовные шерстяные трубы, сама придумаешь, что из них сшить.
     
     — Саш, хватит нас баловать, ты не обязан…
     
     — Но ты обязана следить, чтобы ни дочь, ни вы оборвашками не ходили.
     
     Елена вспыхнула, готовя хлесткий ответ.
     
     — Не дуйся, Деду Морозу нужна здоровая и счастливая внучка.
     
     — Позавтракаешь?
     
     — По-быстренькому?
     
     Елена начала метать на стол. Дед Мороз ел быстро, жадно, но при этом не выпускал из объятий Лизку, наверстывая потерянные на сон часы ласки. Доел, обтер губы, отнес Лизку к кроватке, где уже лежали обновки. Перед тем, как опустить ребенка, он долго-долго смотрел на нее, прижимая к сердцу. Еще минуту потискал, поцеловал, отпустил. Быстро простился и ушел, отец выскочил проводить. Лизка видела, как они быстро о чем-то договаривались.
     
     Как же мягок и нежен был мех. Почему пятнадцать лет не всплывал в памяти тот день, тот взгляд?
     

* * *

     Лизка многого не поняла из того, что сказал тогда Дед Мороз, но стала подносить Крысю ко всему, постоянно его мордочка была чем-нибудь перепачкана, поначалу ворча, мать замывала ее иногда чаще, чем Лизка мыла руки. Ворчать она перестала после того, как Крыся сработал первый раз.
     
     Это случилось 23 февраля.
     
     Елена купила килограмм шампиньонов. Нажарила их к праздничному ужину, ухнув все картошку, надеясь, что остатков хватит на завтрак, а может и обед. Лизка сунула Крысю носом в тарелку, не успев донести его до края, взвизгнул, отдергивая руки и выскакивая из-за стола, глаза и нос игрушки ярко горели. Елена собралась устроить истерику, но Альберт среагировал молниеносно, сгреб всю картошку с грибами со сковороды и тарелок и ссыпал в мусорный мешок, который быстро вынес на помойку, потом позаимствовал у Лизки Крысю и тщательно проверил руки жены и все, к чему она могла прикоснуться. Вместо праздника пришлось, не солоно хлебавши, дезактивировать супругу, дочь и весь дом. Елена с неделю дулась на мужа, Лизку и Крысю, окончательно успокоилась только, узнав, что местная уборщица подобрала тот мешок и угостила его содержимым своих друзей, всех за пару недель свела в могилу лучевка, не смотря, на количество выпитого спирта.
     

* * *

     Второй раз был еще хлеще. 
     
     Отец к 8 марта притащил домой обновки, меховые сапожки и куртки для жены и дочери и берцы себе, никому не сказав, что их подогнал ему Хаз, а потом еще устроил семейный променад на «Парк культуры» через «Киевскую» с поездкой на дрезине. 
     
     Бредя к «Киевской» по ветке для служебных перевозок, они по «подсказке» Крыси обогнули пару фонящих луж, не замочив ног, что при входе на территорию Ганзы здорово сократило время проверки, а некоторых из их попутчиков там даже завернули. В ожидании рейсовой дрезины семья славно погуляла по «Киевской». Лизка впервые видела такую красоту. Потом с ветерком домчались до «Парка культуры». Прошвырнулись по кольцевой, поглазели, потолкались и перешли на радиальную красную станцию, пообщались со знакомыми, перекусили и засобирались домой с полными кошелками впечатлений и с кое-чем в сидорах. Лизка была в восторге. 
     
     Смысл подобного вояжа заключался в том, чтобы не топать долго в горку, перепад между уровнями заложения станций 30 метров, а проскочить практически по одной глубине на кольцо, а потом на «Парке культуры» подняться по лестнице.
     
     На обратном пути предстояло идти под горку. Семья прошла четверть пути, когда Лизка встала как вкопанная, на понукания матери она показала Крысю. Глаза игрушки мерцали, то вспыхивали, то почти затухали. Родители решили идти вперед, но Лизка визжала как резаная, пришлось двигать назад. Елена была в бешенстве, Альберт сдерживался, но был на пределе. Когда они залезли на платформу, прогремел взрыв, из туннеля пахнуло жаром, а потом потянуло «шашлычком». Начали выползать ругавшиеся до этого на тупящую семейку контуженные, а где-то через час и обожженные, тяжело обгоревших, раненных и трупы убирали еще часов восемь. 
     
     В общем-то, ничего мистического не произошло. В туннеле скопился газ, один из челноков закурил…
     
     Все это время Елена отходила от шока, плакала, стенала, молилась, бормотала на идиш забытые слова из детства, а Лизка сидела рядышком, чмокая Крысю в нос, и шептала:
     
     — Спасибо, Дедушка Мороз! Спасибо, Крыся!
     
     Наконец Елена пришла в себя и сказала:
     
     — Вейз мир, Алик, вейз мир. Господи, храни Сашу! Он нас хранит.
     
     С тех пор «экспертное мнение» Крыси никто никогда не оспаривал.
     

* * *

     Потом… Потом была рутина.
     
     Отправляясь за пайком или на рынок, Елена по возможности брала с собой Лизку, ты, играя, тыкала Крысю мордочкой во все подряд, а мать выбирала лучшее из безопасного. Если присутствие Лизки было неуместно, то Крысю прятали в пакет или сумку, что ничуть не мешало ему выполнять свои обязанности. Иногда тщательно отобранные продукты или вещи вываливались обратно на прилавок, не пройдя «крысиную» проверку. Стоило же полыхнуть глазкам Крыси, Елена хватала Лизку в охапку и бежала, сломя голову, а потом узнавала о болезнях или гибели зазевавшихся товарок…
     
     Пошли сплетни о колдовстве, мистике, а то и терроризме. Но самые внимательные соседки стали хвостом бегать за Альтшуллерами, избегая троп и товаров, отвергнутых Еленой.
     

* * *

     В городке старших спецов начались перемены. Кто-то уходил на повышение и переезжал в хоромы, кто-то «отъезжал» на Преображенку или в еще более ужасные трущобы не по своей воле, разумеется. Квартиры объединялись, разделялись…
     
     В улучшенные апартаменты заехало несколько командиров НКВД с семьями — снобы, рогули, пробившееся в «князья», одним давно забытым словом — лимита. За редким исключением горячие головы, ледяные черные сердца и грязные руки.
     
     Былое спокойствие и единение почило в бозе, канули в прошлое дружные посиделки за общим столом и незакрытые двери, «похолодало». Столпами былых устоев оставались только Лазаревы, Альтшуллеры и комендантша Ангелина. Свалить без большой крови любимого генерала сталкеров было нереально, а Альберта ценили партаппаратчики, Ангелину же заменить было некем. Кто лучше нее мог разрулить все непонятки и восстановить мир между соседями? Кто сумел бы заставить шевелиться дворников, уборщиц и другую обслугу, учесть и распределить химзащиту, пайки и т. п., накрутить хвосты и раздать всем сестрам по серьгам? Так и жили.
     
     Жены энкавэдэшников и их отпрыски снобистски воротили носы от аборигенов и их детей, исключением являлись только Алла, Севка, Лизка и Елена. 
     
     Кто-то рождается кошкой, кто-то — собакой, кто-то — рабом, кто-то — господином, а Алла же была генеральшей, с рождения однозначно и бесповоротно, эталоном старшей самки гарнизона. Никто не смел ей перечить. Остолопы, пытавшиеся это оспорить, получали хлесткий словесный отлуп, а особо настырные могли схлопотать и когтистой лапкой с идеальным маникюром по наглой морде.
     
     Севка, не смотря на малый возраст и не совсем богатырские габариты, переняв у отца, немало своего свободного времени уделявшего физподготовке наследника, основные навыки рукопашного боя, преумножил свои и так неплохие природные таланты, его тяжелые кулаки и несгибаемая воля быстро приводили зарвавшихся оппонентов к желаемому знаменателю, и все, кого вводили в заблуждение его несильно кошерные одежки и габариты, быстро признавали его авторитет в общем дворе.
     
     Лизка и Елена вызывали зависть благодаря прикидам, подогнанным Хазом, феноменальным везучести при покупках на черном рынке и чутью на опасность. Попирая остатки гордости и гонор женушки старших командиров, поблескивая жадными и заискивающими глазками, искали встречи с Еленой в укромном месте тет-а-тет, чтобы предложить хорошие «денежки» за Лизкины и ее собственные обноски, хоть аукцион открывай. 
     
     Главным же предметом вожделения всех красноперых рогуль был Крыся — мягкая очаровательная игрушка из натурального меха. К тому же Лизка подлила масла в огонь. Кто ее надоумил? Но, однажды, она расстегнула молнию на пузике Крыси, вытряхнула набитые в него тряпки и запустила внутрь свою шаловливую ручку… 
     
     Средний и указательный пальцы проскользнули в голову, большой палец в левую, а безымянный и мизинец в правую лапу. Крыся начал кивать и крутить головой, помахивать передними лапками. Под средним и указательным пальцами обнаружились рычажки, игрушка заморгала глазами и заподмигивала, а потом раскрыла пасть… 
     
     Лизка завизжала от восторга! Она однажды видела кукольный спектакль, нет, скорее это была небольшая сценка бродячего старика-актера… Но его топорно сработанная облезлая кукла казалась жалкой бомжихой на фоне Крыси. На пару дней ребенок «завис», Елена даже всполошилась, но, понаблюдав за копошащейся в уголке дочерью, решила обождать с паникой. Наконец, под вечер, когда пришел Альберт, и дело шло к ужину, Лизка вышла в центр комнаты и выдала вполне профессиональный номер. Родители покатились со смеху. Аплодируя, они переглядывались, откуда? Откуда малышка неполных четырех лет это почерпнула? Елена имела немалый опыт лицедейства. Ее сразил актерский талант дочери, та не только продумала диалог, жесты и эмоции свои и куклы, блеснула координацией движений, но еще и продемонстрировала чревовещание, которое нигде не видела. Ненавязчиво в меру собственного опыта подрихтовав мелкие огрехи дочери, Елена решила приложить все усилия для поиска компетентного учителя по актерскому мастерству. 
     
     Наутро Лизка вышла во двор и устроила свое первое феерическое выступление для местной детворы. Дети аборигенов катались со смеху, ох, и остер же не по-детски был ее язычок, комичны и точны жесты и ужимки куклы, новоселы злобно сопели, но вечером во всех домах малыши выпрашивали у родителей такую же игрушку.
     
     Цена на Крысю взлетела на порядок. Елене не давали прохода, если ненужную одежду она и была готова продать или сменять, то на счет Крыси ответ был один — НЕТ! У нее стали выпытывать источник появления «зверя», Елена обещала связаться с поставщиком, не называя имени Хаза.
     
     Итог всех треволнений вылился в безумную востребованность женской части семьи Альтшуллеров среди новоселов, к Елене старательно подлизывались, чтобы зазвать Лизку на систематические проходившие посиделки для детей новоселов в надежде, что она принесет с собой Крысю и хоть хозяйскому ребенку удастся с ним поиграть.
     
 

     Пушной зверек подкрался незаметно.
     
     Дело было так…
     
     Жена старшего из энкавэдэшников — полковника Быкова — была бабой вздорной, завистливой и амбициозной, к сожалению, смазливой и со связями, замуж она вышла по расчету, муж в ней и дочери души не чаял, а она вертела им как хотела. Разумеется, она проела ему плешь своими попытками приобрести авторитет среди соседей и продвинуть вверх свою некрасивую, уродившуюся в мужа быковатой дочь, которую игнорировали даже дети мужниных подчиненных. Полковник долго пыжился, напрягая все силы и связи, тряся мошной, и однажды приволок шикарный кукольный домик и огромного плюшевого медведя. Казалось, что до триумфа Быковых один шаг… 
     
     Быкова устроила шикарный детский утренник, повод был — день рождения дочери, пригласили всех детей, планировалось прилюдно «растоптать» Лизку и Крысю. Елена и Лизка повелись… Девочки, узрев игрушки, взвыли, Лизке предложили первой поиграть с хозяйской дочкой, медведь и кукольный домик манили… Но уже в паре метров от игрушек Крыся взревел не по-детски, заполыхали алым огнем глаза и нос, Лизка такого еще не видала. Ужом вылетев из квартиры Быковых, бросив шубку и шапку, Лизка ломанулась домой. Мамы дома не было. Лизку била нервная дрожь, Крыся смолк, перестали полыхать глаза и нос, ноги подогнулись, и она плюхнулась у закрытой двери. 
     
     Быкова старшая взбешенной фурией вылетела следом, размахивая шубкой и шапкой… Ангелина была начеку. Прикрыла собой ребенка, грозно зыркнула на вздорную бабу, та потеряла дар речи, швырнула одежду и ретировалась с гордо поднятой головой. До прихода Елены Ангелина опекала Лизку, поила чаем, укутывала, старалась растормошить. Ребенок молчал как Зоя Космодемьянская, испугано озирался. 
     
     Нечего не подозревающая Елена, не заходя домой, зарулила к Быковым. Ушат грязной злобы обрушился на ее итак замороченную голову. Помощи ждать было неоткуда. Алла этот дом игнорировала и Севку не пускала, да он и сам не рвался, а Ангелина опекала Лизку. Собрав волю в кулак, Елена начала выгребать из омута яростной клеветы, но ее больше занимал вопрос, где дочь. Краем уха уловив шепоток о верещании Крыси, Елена предпочла по-быстрому покинуть ристалище, прихватить с собой детей подруг, не удалось. Побежала по домам, но почти все были на работе либо отмахивались, в гостях дети поедят — экономия. 
     
     Зашла на пост Ангелины, пусто. Пошла к ней домой. Лизка кинулась к матери, жива и здорова, а Крыся молчит и не сверкает. Порядок! Обошлось!
     
     Ангелина начала допытываться, что к чему. Вроде все ясно-понятно, а аргументов не хватает. Дозиметра нет под рукой, сломался. Генерал Лазарев ушел в сталк, Алла с Севкой на рынке. Ждем-с.
     
     Елена была вся на нервах. Больше всего ее бесило ощущение, что что-то не так. Прошло минут двадцать пока до нее дошло, что дочь молчит. Мелко дрожит и молчит. Схватив ребенка в охапку, Елена метнулась домой. Быстро раздела и растерла Лизку настойкой из целебных трав, упаковала в пижаму и, уложив в постель, стала отпаивать горячим. Между делом для проформы обтерла Крысю влажной губкой. Лизка цапнула из ее рук своего спасителя и молча уткнулась в него лицом. Молчит.
     
     Пробежали минуты, пошли часы.
     
     Потихоньку народ начал сползаться домой.
     
     Ангелина была на посту. Завидев друзей или активистов, она посвящала их в курс дела. Многие без разговоров бросали все и бежали выдергивать своих отпрысков.
     
     Нежданно-негаданно вернулись сталкеры. По всем прикидкам им оставалось еще три-четыре часа плутать по туннелям, но они довольные и веселые ввалились домой. Ангелина молниеносно, ухватив за рукав, выцепила Лазарева и молчком поволокла за собой, кому-то другому это не сошло с рук, но, что положено Юпитеру, то не положено быку (Quot licet iovi, non licet bovi).
     
     Генерал уставился на нее удивленными глазами.
     
     — В квартире Быкова мощный источник радиации…
     
     — Его проблемы, — щелкнул дозиметром, норма, округа не фонит. Виктор насупился, бодаться с полковником НКВД было лень.
     
     — Там дети! День рождения.
     
     — Что?!! Сведения откуда, у тебя же дозиметр сломан?
     
     — Лизкин Крыся заверещал.
     
     — Где она?
     
     — Дома с Еленой. Молчит.
     
     — Лизка молчит? Быть не может! Ее же не заткнуть…
     
     — Напугалась. Напугали…
     
     — Дела…
     
     Лазарев свистнул, стоявшие в сторонке офицеры обступили его плотным кольцом. Пара фраз и, разделившись на две группы, они побежали, прихватывая подчиненных.
     
     — Я к детям, — негромко сказала Аксал.
     
     — Поосторожнее… Тихонько. На мягких лапках, — генерал ласково погладил по плечу. Та вытянулась, четко козырнула и побежала в голову группы «захвата». Извечные балагуры, шалуны и любимцы женщин и детей станции с каменными лицами подступали к крыльцу Быковых. Роли давно расписаны, пары и тройки слажены, но что там ждет?
     
     Аксал, вежливо постучала в дверь. На всех лицах штурмующих расплылись беззаботные улыбки, «ничо не происходит, поздравить зашли». Кто-то сунул санинструктору в руку плитку шоколада.
     
     Быкова распахнула дверь, губы скривила злая улыбка, не любила она аборигенов, а этих люто.
     
     — С новорожденной Вас, — промурлыкала Аксал.
     
     — Что надо?
     
     — Вот, для именинницы подарок от генерала и бригады, — а шоколадка была хороша, довоенная, «Красный октябрь».
     
     — Хорошо, проходите.
     
     Аксал и несколько отцов просочились внутрь, пока девушка разыгрывала саму любезность, мужчины скользнули к детям. Отовсюду понеслось:
     
     — Папа…
     
     — Дядя Паша…
     
     — Уже вернулись?..
     
     — Ура!!!
     
     — Максим, — радостно крикнула девочка. Самый молодой сталкер, почти ребенок, еще незабытый двором хулиган подхватил на руки младшую сестру: 
     
     — Ребята, айда в футбол играть!!!
     
     — Ура!!! — мальчишки кинулись к двери. Там их уже подхватывали, выстроившиеся цепью сталкеры, мерили уровень заражения, сортировали, волокли к сооруженной второй группой зоне дезактивации.
     
     Аксал «исполнила долг». Уже с естественно заигравшей на губах нежной улыбкой повернулась к девчонкам:
     
     — Девки, вышибалы!
     
     Не прошло и пары минут, как все дети аборигенов покинули опасную зону. Остались лишь энкавэдэшники и несколько отпрысков торгашей.
     
     Аксал вырвалась наружу. Окруженная девчонками зашагала подальше от «гостеприимного» дома. 
     
     Звенели все. Набежали матери. Кто-то завизжал:
     
     — Прекратите произвол!
     
     Сталкеры щедро раздавали женам пощечины и затрещины, с детей срывали зараженную одежду, мальчишек молча стригли под ноль и загоняли в душ.
     
     Аксал потащила девчонок в отдельную палатку. Женщины из активисток ринулись помогать. Дозиметр взбесился. Обливаясь слезами, Аксал, непрерывно орудуя машинкой, резала и отбрасывала в спецящик фонящие косы ревущих в три ручья девчонок, «обработанных» бабы тащили в душ.
     
     Ад дезактивации продолжался час. Отмыть удалось всех. Прибежавшая врачиха колола всем противорадиационные средства, дети плакали, взрослые падали от усталости и напряжения.
     
     Лазарев нервно курил у входа в городок, где черти носят жену и сына?
     
     Наконец у хода появилась уподобившаяся навьюченной лошади Алла, Севка, обливаясь потом, пер здоровую сумку и мешок. 
     
     — Was ist Los, mein Herz? — проворковала жена подхватившему сумки Виктору.
     
     — У Быковых радиация.
     
     — Что? Там же дети!
     
     — Наших уже нет!
     
     — Лизка где?!!
     
     — С Еленой дома.
     
     — Уф!
     
     — Молчит.
     
     — Что?!! — Алла бросила сумки и рванула к Альтшуллерам. Отец с сыном переглянулись и поволокли поклажу домой. Севка, освободившись от ноши, рухнул на кровать, ему же еще не было и шести лет, а поклажа и пройденное расстояние были взрослые. Лазарев вернулся во двор.
     
     Вовремя. Не спеша, домой шагали энкавэдэшники.
     
     — Капитан Зверев! Ко мне!
     
     — Здравия желаю, товарищ генерал! — пожал протянутую генералом руку.
     
     — Отойдем?
     
     — Есть.
     
     Капитан Зверев был опытный опер питерского ФСБ, апокалипсис он встретил на Лубянке, командировка. Разумеется, сведений о домашних он не имел, Ангелина подбивала клинья, но он был непоколебим, молчалив, одинок, нелюдим. Зверев был редким исключением, честь, совесть были его иконой, поэтому он до сих пор носил одну шпалу вместо заслуженных четырех, работал только по реальным злодеям и никогда невинных не прессовал.
     
     — Внимательно слушаю…
     
     — У Быковых радиация. Своих мы вывели.
     
     — Шутите?
     
     — Туда посмотри, — Зверев страдал куриной слепотой и четко видел только в хорошо освещенных помещениях. — ПНВ дать?
     
     — Нет, вижу. Твою мать. Разрешите идти?
     
     — Работайте, капитан!
     
     Зверев подошел к напарникам, что-то шепнул, те разошлись, выдергивая знакомых, улей зажужжал. Самые нервные ломанулись к Быковым, через пару минут они волокли своих детей к зоне дезактивации.
     
     Следом выбежал взбешенный Быков, кровь прилила к голове:
     
     — Что за дела, генерал?
     
     — Дезактивация.
     
     — Что вы себе позволяете?
     
     — Что считаю нужным.
     
     Лазарев отвернулся, пошагал к своим. Быков побесился и пошел домой, где остались только его прихлебатели с детьми.
     
 

     Алла прибежала домой, разбудила сына:
     
     — Умывайся, пошли со мной!
     
     — Мам?
     
     — Лизку надо растормошить.
     
 

* * *


     Лизка лежала без движения, укрытая с головой.
     
     — Как? — спросила Алла, заметив, что Елена чуть успокоилась.
     
     — У Крыси лапы начали двигаться, и глазки моргают.
     
     — А она?
     
     — Молчит.
     
     Севка прокрался к кровати, присел на корточки и заглянул в дырочку, через которую Лизка дышала. Он увидел три красные точки и две зеленые чуть в дали. 
     
     — Вылезай! Пошли играть!
     
     Ноль эмоций.
     
     — Лизка.
     
     — Она не хочет говорить, — серая мордочка высунулась из-под одеяла.
     
     — А ты?
     
     — Ммм.
     
     — А слушать?
     
     — Да.
     
     — Всех детей обрили на лысо.
     
     — Шутишь.
     
     — Не-а.
     
     — Только мы с волосами?
     
     — У тебя нет волос, у тебя — шерсть.
     
     — А у меня есть.
     
     — Вылезай.
     
     — Не хочу.
     
     — Лизка, вылезай!
     
     — Зачем?
     
     — Ты мне нужна! Я тебя люблю!
     
     — С ума сошел? Мы еще маленькие!
     
     — У мамы спроси, я сестру давно прошу! Такую как ты!
     
     — А я брата! — Лизка завозилась под одеялом.
     
     Севка сел на пол возле кровати. Через пару минут Лизка вылезла из-под одеяла и села, опустив ноги в тапки.
     
     — Вставай! Простудишься, — толкнула она Севку в бок.
     
     — Ну и пусть.
     
     — Зачем мне больной брат? 
     
     Севка поднялся и сел рядом. Лизка привалилась к нему боком.
     
     — Хочешь поиграть с Крысей?
     
     — Угу!
     
     Лизка первый раз доверила свою игрушку кому-то кроме матери.
     
     Алла с Еленой сидели, не дыша. Лизка воскресала из пепла, уже начала опять без умолку болтать. Вместе с Севкой придумывала и на ходу разыгрывала сценки, Крыся порхал с руки на руку…
     
     Пришли Виктор и засидевшийся в библиотеке Альберт. Все вшестером сели пить чай. Один из самых страшных дней года подошел к концу. 
     
     Алла, долго молча смотревшая на жмущихся друг к дружке детей, толкнула Елену:
     
     — Смотри, чисто брат с сестрой, не только волосы, но и лица похожи! Не поверишь, что неродные.
     
 

     Лизка еще два дня не казала носа из дому, играла только с Севкой. На третий день они вышли вместе и устроили совместное шоу. Вся бритая дворовая братия радостно била в ладоши, свистела и улюлюкала, отгоняя пережитые страхи и горести.
     
     Развязка всей этой истории была страшной и трагичной.
     
     Быков не внял голосу разума и не избавился от зараженных игрушек, его дочь и трое ее ближайших подруг заболели. Врачи два месяца боролись, но лучшее, что они могли сделать — это колоть обезболивающее, хотя, двух девчонок спасли от смерти, но не инвалидности. Жена Быкова превратилась в старуху, скорее всего она тоже сильно облучилась, ухаживая за умирающей несильно любимой до трагедии дочерью. На шестой день после похорон ребенка ее остывшее тело на разметанной постели, придя со службы, обнаружил муж, толи просто встало сердце, толи это был яд, не узнал никто.
     
     Похороны прошли ужасно. Быкова отправили в отпуск, отобрали все оружие и приставили охрану, но где-то он раздобыл наган. В девятый день со смерти жены, пьяный в дым Быков вытащил на двор кукольный домик и плюшевого медведя, изрубил саперной лопаткой на глазах рыдающих девчонок и, облив спиртом, поджег, отгоняя пытавшихся помешать ему наганом. На рассвете в его комнате раздался одиночный выстрел. Взломав дверь, энкавэдэшники обнаружили труп седого человека в парадной застегнутой на все начищенные пуговицы полковничьей форме с орденами и медалями, сидящий в кресле у стола, уставленного пустыми бутылками из-под спиртного, с наганом у рта. Мозги и кровь Быкова растеклись по стенке, увешанной фотографиями счастливой семейной пары с ребенком…
     
     Большинство его подручных комиссовали. Кто-то спился, кого-то приголубила лучевка, кто-то прижился на гражданке, единицы вернулись в строй. Звереву присвоили внеочередное звание и назначили на должность Быкова. Приводя в порядок дела предшественника, просматривая сводки и донесения, он обнаружил, что в течение пары последних месяцев жизни Быкова около десятка сталкеров и торговцев, специализирующихся на поставках игрушек приняли лютую смерть, а парочка их коллег очутилась на Преображенке.
     
     Всех энкавэдэшников выселили, а их квартиры заняли военные врачи.
     
     Жизнь пошла своим чередом.
Хроники Гагар. Книга I. Песни мертвого человека. Часть  I. Старик и рыжая
Добавлено: 30 август 2019
Длительность: 19:45
Модель: Aletta Ocean
Канал: Brazzers
179 просмотров
0 0
Похожее публикации:
Комментировать